Главная - Сотрудники кафедры - Поборчая Ирина Петровна

И.П. Поборчая

В.  НАБОКОВ  И  М.  ЦВЕТАЕВА: МИФОЛОГЕМА ЛЕСТНИЦЫ

        

В поэтическом творчестве Набокова мифологема лестницы встречается нечасто и преимущественно в ранний период. Однако она играет важную роль, поскольку является одной из составляющих важнейшей в набоковском творчестве темы России, и в то же время включает поэзию Набокова в единый культурный контекст, восходящий к традиционным библейским сюжетам.

         В отличие от прозаического творчества писателя его поэзия недостаточно изучена. Такое положение обусловлено, по-видимому, негласным мнением о ее незначительной художественной ценности, с чем трудно согласиться. Скорее есть смысл говорить о специфике поэтического творчества, о художественном воплощении в лирике Набокова важнейших эстетических и философских категорий, определяющих единство его художественного мира.

         Среди немногочисленных научных работ, обращенных к поэтическому наследию Набокова, на наш взгляд, следует выделить диссертационное исследование Н.И.Астрахан «Целостность и мифологизм лирического мира В.В. Набокова» [1], в котором предпринята попытка осмыслить поэзию Набокова как единый контекст, и концептуальную статью М. Маликовой «Забытый поэт» [3]. Работы других ученых, как правило, рассматривают какой-либо конкретный, но единичный аспект поэтического творчества Набокова. Так, например, статьи Н.И. Толстой, Е.А. Филоретовой, А.О. Филимонова исследуют в поэзии Набокова христианскую тематику [8; 9; 10]. В другой статье А.О. Филимонов обращается к поэтике сна [11]. С. Фомин уделяет внимание теме творчества в набоковской поэзии [12].

         Однако целый ряд мифопоэтических элементов лирической системы Набокова остается вне поля зрения ученых. В силу этого целью данной статьи является исследование мифологемы лестницы как одной из важнейших категорий поэтического мира Набокова. Сопоставительный анализ произведений Набокова и М. Цветаевой дает возможность осмыслить своеобразие поэтического мировидения двух современников.

         Обращает на себя внимание тот факт, что Набоков дал название «Лестница» двум стихотворениям. Первое из них было написано в 1918 году и включено в поэтический сборник «Горний путь», опубликованный в 1923 году. Второе, созданное в мае 1921 года, так и не увидело свет при жизни писателя.

         В обоих случаях в центре произведения находится образ лестницы, воспринимаемый как своеобразный мост между настоящим и прошлым. Мифологема лестницы традиционно включает семантику моста. В библейской традиции лестница выполняет функцию связи земного мира с сакральным, открывая возможность для простого смертного перейти от одного плана бытия к другому. Такова, например, известная по книге Бытия лестница Иакова, по которой ангелы нисходят на Землю. Такова, согласно христианским представлениям, лестница, по которой святой Бенедикт и братья его ордена поднимались к Божьему престолу. Это значение Набоков использует в стихотворениях «На смерть Блока» (1921), «Ангелы» (1921), «Когда я по лестнице жемчужной…» (1923) и др., где лестница выступает в качестве путепровода в рай.

         Семантика моста сохраняется и в обоих стихотворениях «Лестница». Но здесь она утрачивает значение мировой оси. Пространственные характеристики незаметно подменяются временными.

         Стихотворение 1918 года построено как монолог, обращенный к лестнице-свидетельнице прошлой жизни героя. Из неодушевленного объекта она превращается в набоковском стихотворении в хранительницу ушедшего бытия, наделенную человеческими свойствами. На глазах читателя она оживает: любит и ненавидит, кряхтит и охает, силится что-то припомнить и беседует с былым. Оба персонажа стихотворения – и лирический герой, и лестница – обладают даром памяти, в которой навечно сохранились приметы прошлого.

         Ушедший мир метонимически представлен в человеческих следах. Концепт «след», хотя и в несколько ином ракурсе, исследуется в статье Я.В. Погребной «Стратегия различения «следа» как атрибут вечности в художественном мире В.В. Набокова». Автор статьи опирается на труды Ж. Деррида, который рассматривает категорию «следа» как «потерю присутствия» [6, с.34]. В стихотворении «Лестница» (1918), которое не попало в поле зрения Я. Погребной, «след», запечатленный в памяти персонажей произведения, дает возможность зафиксировать в вечности давно ушедшие моменты человеческой жизни, превратить утраченное «присутствие» в константно существующую мнемоническую реальность. Память для Набокова – единственный способ преодоления «потери присутствия», что со всей наглядностью демонстрируется в стихотворении «Лестница».

         Произведение строится на оппозициях, в которых противопоставленные явления наделяются свойством дополнительности по отношению друг к другу. Тем самым мир прошлого обретает объемность и целостность, способность автономного существования в вечности. Память лестницы бережет все прикосновения чужих ног, все отзвуки замерших шагов: «уродливых сапог и легких башмачков, калош воркующих и валенок бесшумных ‹…› широких, добрых ног и узких, злых ступней…» [4, с.93]. «Прыжкам младенчества» противопоставлен старческий стук палки, поспешному любовному шагу – «дрожь нисходящая отчаянья»; «поступь важная самодовольной лени» сменяется «торопливым бегом повседневного труда». Лестница концентрирует «следы» человеческого бытия, частицей которого является и жизнь лирического героя. Его собственные ностальгические образы («шелест шелковый», «поцелуй в дверях», «луч, по косяку взбегающий впотьмах», веселый звук шагов, покинутый «блеск манящих комнат») дополняют картину утраченного мира прошлого.

         Характерно, что первая часть стихотворения, воспроизводящая тусклую жизнь «стареющей» лестницы, начинается с мотива подъема («устало вьешься вверх»). Это словно вход в мир памяти. Финал же стихотворения векторно направлен вниз, к уходу из прошлого:

                                                             Твои перила помнят,

                        Как я покинул блеск еще манящих комнат

                        и как последний раз я по тебе сходил;

                        как с осторожностью преступника закрыл

                        одну, другую дверь и в сумрак ночи снежной

                        таинственно ушел – свободный, безнадежный …

                                                                                             [4, с.94].

         Таким образом, мифологема лестницы в данном стихотворении выполняет функцию связи двух времен – прошлого и настоящего. Лестница выступает в качестве хранительницы примет утраченного героем мира.

         Второе стихотворение «Лестница» (1921) воспроизводит «худой сон», как охарактеризовал сам писатель его содержание [4, с.549]. Если в первом стихотворении лестница находится в «большом, туманном доме», скорее всего петербургском, то во втором – в развалинах сгоревшей «дедовской дачи». Она – единственный уцелевший фрагмент сказочно яркого, «цветистого» детства лирического героя. Мучительный, тягучий сон возвращает его назад, в Россию. Но в родных местах он находит лишь развалины дома, вырубленные липовые аллеи. В этой сонорной действительности, так напоминающей реалии жизни послереволюционной России, железная лестница, упирающаяся в небеса, становится символом прерванной «связи времен». Лестница, ведущая в никуда, по Набокову, – аллегория советской действительности.

         Этому кошмарному видению противопоставлен образ утраченного рая. В памяти лирического героя оживает мир детства, где «маленький, усталенький» ребенок взбирается «вдоль перил сквозистых» в «веселую спаленку», где вечером «запираются с кротким скрипом створчатые ставни» [4, с.549]. Увы, «все это лишь сказка, все это утеряно…». И лишь уцелевшая в развалинах сожженного дома лестница, как хребет давно умершего животного, напоминает о прежних временах. Знаком времени становится «звон часов холодный и размеренный», разрушающий мучительное переживание героя и возвращающий его в реальный мир.

         Таким образом, мифологема лестницы в двух одноименных стихотворениях Набокова не только дает возможность передать ностальгические размышления героя о безвозвратно утраченном мире, но и придает событиям прошлой жизни героя статус вечности.

         «Поэму Лестницы» М. Цветаевой объединяет с набоковскими стихотворениями центральный мифопоэтический образ и мотив пожара. Но если Набоков концентрирует внимание на теме памяти, то Цветаева строит свое произведение на сложном переплетении различных тем и мотивов.

         В первоначальном замысле поэма носила название «Как живет и работает черная лестница». Цветаева хотела написать о жизни фабричной окраины, о быте социальных низов. Поэтому лестница была избрана не барская, как в петербургском доме Набокова, а черная, устланная иным «ковром» – из капустных листов, чесночной шелухи и мусора. Такая лестница вряд ли могла выполнять функцию связи с сакральным небесным миром. Она и направлена не вверх, а вниз: «Точно лестница вся из спусков».

         Жизнь черной лестницы полна страстей. На ней происходят встречи и расставания, «короткая ласка» чередуется с дракой, «сшибкой»:

                                           Бьём до искр из глаз,

                                           Бьём в лёжь.

                                           Что с нас взыскивать?

                                           Бит – бьёшь

                                                                     [13, с.557].

         В цветаевском произведении лестница выступает как метафора не просто человеческой жизни (А. Саакянц отмечала, что «лестница – символ «Жизни, как она есть» [7, с.462]), но и философски осмысленной эволюции человечества, как пути из рая в ад.

         Вся поэма строится на оппозициях. Нищете материальной жизни противопоставляется щедрость душевная:

                                           Княжеский принцип:

                                           Взять можно завтра,

                                           Дать нужно нынче

                                                                        [13, с.556].

         Реальное, свойственное лестнице, соотношение верха и низа в поэме Цветаевой приобретает переносное значение, наполняется социальным смыслом. Изображаемое бытие городской окраины пронизано горькой иронией: бедняцкий мусор, застилающий лестницу, сравнивается с барским ковром, чесночная вонь – с изысканным ароматом известной парфюмерной фирмы, кипящий бак – с модным курортом Франсценсбадом.

         В описании лестницы Цветаева использует 18 определений, большинство из которых имеет сниженно-оценочный характер: тряская, шаткая, падкая, щипкая, шлепкая, хлипкая, плевкая, швыркая, зыбкая, дрожкая и т.п. Тем самым подчеркивается безотрадность нищего бытия обитателей фабричной окраины, его непрочность, зыбкость.

         Как и в набоковских стихотворениях, у Цветаевой образ лестницы наделяется человеческими свойствами:

                                           Что этаж – свой кашель:

                                           В прямой связи.

                                           И у нашей

                                           Лестницы есть низы,

                                           Кто до слез, кто с корнем,

                                           Кто так, кхи, кхи –

                                           И у черной

                                           Лестницы есть верхи.

 –   Вас бы выстукать!

                              [13, с.557-558].

         Звуки, грохочущие на разных этажах, ассоциируются с приступами кашля. «Легкие» лестницы требуют медицинского освидетельствования, «простукивания». Лестница «задыхается» в волнах запахов:

                                          Гамма запахов

                                          От подвала – до

                                          Крыши – стряпают!

                                          Ре-ми-фа-соль-си –

                                          Гамма запахов!

                                          Затыкай носы!

                                                                [13, с.559].

         Метонимия является одним из важнейших поэтических средств, с помощью которых в поэме изображается человеческое сообщество:

                                           По лестнице хлипкой –

                                           Торопится папка,

                                           Торопится кепка,

                                           Торопится скрипка

                                            . . . . . . . . . . . . . . .

                                           Торопятся фалды,

                                           Торопятся полы.

                                                                   [13, с.557].

         Жизнь городской окраины рисуется в поэме черными красками, и лестница воспринимается как «водопад в ад…» В таком мире даже чесночный запах становится знаком мести «бэль-этажу». Мотив ада возникает в произведении неоднократно, причем лестница играет в нем не последнюю роль. В первой части поэмы ее образ прямо противопоставлен традиционно-библейскому:

 

                                            Сон Иакова!

                                            В старину везло!

                                            . . . . . . . . . . . . . . .

                                            Точно в аду вита,

                                             Раскалена – винта

                                             Железная стружка

                                                             [13, с.558-559].

Раскаленный лестничный винт выступает предвестником образа пожара, венчающего поэму Цветаевой. Как в симфонии, в ней темы начинают набирать силу с едва намеченных лейтмотивов. Бунт вещей, пожар, взрыв страстей, которые станут предметом изображения в последующих частях произведения, вначале намечены только пунктиром: «Взрывом газовым / Час…», «Огнь, в куче угольной: / – Был бог и буду им».

         От мира людей, выплеснувшихся звуками, запахами, конфликтами на лестничные площадки символического общечеловеческого дома, во второй части поэмы мы переходим к миру вещей, в котором тоже вызревает бунт против несправедливости, унижения:

                                                             Все унижены –

                                             Сплошь, до недвижимых

                                             Вплоть

                                                                       [13, с.560].

По мысли Цветаевой, «в вещь – честь заложена». Стремление восстановить попранную честь и становится основанием для «бунта вещей». Первым этапом его является возврат к естественному состоянию, к своему «лону»:

                                              Гвоздь, кафель, стружка ли –

                                              Вещь – лоно чувствует.

                                              С ремесл пародиями –

                                              В спор – мощь прародинная.

                                                                         [13, с.561].

Неодушевленная вещь ощущает генетическую связь со своим первородным веществом: стекло – с песком, тюфяк – с соломой, матрас – с водорослью, веревка – со льном. Такая память чревата мятежом. «Час пахнет бомбою», – пишет Цветаева.

         Страдания вещей порождают гневную авторскую инвективу, адресованную всему человечеству:

                                           Мы, с ремеслами, мы, с заводами,

                                           Что мы сделали с раем отданным

                                           Нам? Нож первый и первый лом,

                                           Что мы сделали с первым днем?

                                                                                [13,с. 561].

Возникнув в начале поэмы, мотив грехопадения («от грешного к грешной / На лестнице спешной…») звучит на протяжении всего произведения. Первогрех человечества, связанный с библейской мифологемой яблока, получает свою интерпретацию в «Поэме Лестницы». Образ яблока традиционно включает различные семантические коннотации – соблазна, раздора. Но в поэме Цветаевой их дополняют и противоположные значения – доверчивость, жертвенность:

                                            Дерево, доверчивое к звуку

                                            Наглых топоров и нудных пил,

                                            С яблоком протягивало руку.

                                            Человек – рубил.

                                                                          [13, с.562].

Разрушительная роль человека в божественно-совершенном мире осмысляется Цветаевой в третьей части, перекликаясь с известным циклом М. Волошина «Путями Каина». Развитие цивилизации уничтожает природу. Мысль не нова, но в цветаевской интерпретации она достигает подлинного трагизма. Чудеса природы, утилитарно освоенные человеком, гибнут. Мотив гибели становится одним из центральных в «Поэме Лестницы». Гибель вещи «на адском одре станка», гибель лесов и гор вызывает вполне обоснованное сомнение в человеческом разуме: «Это ты – тростник-то / Мыслящий?». Полагая, что поднимается по ступеням технического прогресса, человек на самом деле деградирует, опускаясь «на ступеньку, которой – ниже нет». Не удивительно, что окружающий мир мстит за поруганную честь («ровно в срок подгниют перильца»). Цветаева иронизирует над стремлением людей застраховать свою жизнь от стихийных бедствий и неожиданных происшествий, называя эти тщетные потуги «богоотводом».

         Четвертая смысловая часть поэмы развивает тему «вещи», возвращая внимание читателя к социальному аспекту. «Вещи бедных», «робкая утварь», оказываются едва ли не фантомом, превращаются в дух, наделяются душой:

                                            Вещи бедных – по-просту – души.

                                            Оттого так чисто горят

                                                                                 [13, с.565].

Так развивается мотив горения, преобразуемый в образ пожарища, несущего в себе этический смысл возмездия. В поэме мифологема огня формируется постепенно. Уже в начале произведения прогнозируется его финал. Утверждение «жить – жечь» в последней части поэмы усиливается: «У огня на жаловании / Жизнь живет пожарами». Черная, рабочая лестница превращается в пожарную. Пожар-игра (образ спичек, случайно попавших в детские руки) уступает место пожару-возмездию, в горниле которого очищается мир:

                                           Грязь явственно сожжена!

                                           Дом – красная бузина!

                                           Честь – царственно спасена!

                                           Дом – красная купина!

                                                                        [13, с.567].

Образ неопалимой купины возвращает сакральную тему, которая усиливается мотивом спасения душ, прошедших очистительный огонь. Последняя часть поэмы живописует преображение мира после «крещения огнем». Все прежние ценности утрачивают свое значение:

                                          Ваши рабства и ваши главенства –

                                          Погляди, погляди как валятся!

                                          Целый рай ведь – за миг удушьица!

                                          Погляди, погляди как рушатся!

                                                                                [13, с.567].

Спасшиеся и очистившиеся от земной скверны души действительно попадают в рай, где природа вещей восстанавливает свою первозданную суть:

                                          Задивившись на утро красное,

                                          Это ясень суки выпрастывает!

                                          Спелой рожью – последний ломтичек!

                                          Бельевая веревка – льном цветет!

                                                                                    [13, с.568].

В финале поэмы Цветаева возвращается к центральному образу лестницы, но теперь уже наделяет его совсем иным содержанием. В черном, несправедливом земном мире лестница символизировала порочный путь человечества, дорогу в ад. Теперь же она обретает иную векторную направленность, соединяя земное и небесное, божественно-райское:

                                          А по лестнице – с жарко-спящими –

                                          Восходящие – нисходящие –

                                          Радуги …

                                                                             [13, с.568].

Мифологемы радуги и лестницы связаны общей семантикой моста. Важно иметь в виду и то, что первую радугу, согласно библейской Книге Бытия, Бог повесил в знак примирения с потомством Ноя, спасшимся после всемирного потопа. Цветаевские радуги – тоже знак примирения, дорога в новый мир. (Характерно, что образ «пересекающихся радуг» в сочетании с мифологемой лестницы появляется и в набоковском стихотворении – прологе к циклу «Ангелы» (1921).

         В крохотном эпилоге поэмы Цветаевой бурная огневая ночь сменяется спокойным и радостным утром перводня:

– Утро

                                                  Спутало перья.

                                                  Птичье? Мое? Невемо.

                                                  Первое утро – первою дверью

                                                  Хлопает…

                                                                            [13, с.568].

         Человечество получает еще один шанс.

         Таким образом, мифологема лестницы играет в поэме Цветаевой сюжетообразующую роль. С ее помощью создается обобщающий образ человеческого бытия, полного надежд и разочарований, пороков и «княжеских» законов доброты и взаимопомощи, социальной несправедливости и антропоцентрической заносчивости, ведущей к гибели всего живого. Однако лестница – это не только путь падения, но и вера в спасение и обновление мира.

         В отличие от произведений Набокова, в которых образ лестницы выступает преимущественно в качестве знака, эмблемы индивидуального, личного бытия, в поэме Цветаевой он поднимается до философского обобщения судеб человечества.

         Анализ произведений этих двух поэтов дает основание утверждать, что мифопоэтические образы, подобные мифологеме лестницы, являются ключевыми элементами художественной системы. С их помощью со всей убедительностью раскрывается авторская концепция мира и человека.

 

Литература

  1. Астрахан Н.И. Целостность и мифологизм лирического мира В.В. Набокова / Н.И. Астрахан. Дисс. на соискание ученой степени канд. филолог. наук. – Харьков, 1998.
  2. Астрахан Н.И. Мифологизм лирики Владимира Набокова / Н.И. Астрахан. – Житомир, 1998. – 20 с.
  3. Маликова М. Забытый поэт / М. Маликова // Набоков В.В. Стихотворения. – СПб.: Академический проект, 2002, с. 5-52.
  4. Набоков В.В. Стихотворения / В.В. Набоков. – СПб.: Академический проект; 2002. – 655 с.
  5. Поборчая И.П. Евангельские мотивы в поэзии Владимира Набокова / И.П. Поборчая // Крымский Набоковский сборник. Вып. 1-2. – Симферополь: Крымский Архив, 2001, с. 3-14.
  6. Погребная Я.В. Стратегия различения «следа» как атрибут вечности в художественном мире В.В. Набокова / Я.В. Погребная // Крымский Набоковский сборник. Вып. 3: Проблемы синтеза в культуре. – Симферополь: Крымский Архив, 2003, с. 29-46.
  7. Саакянц А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество / А. Саакянц. – М.: Эллис Лак, 1997. – 816 с.
  8. Толстая Н.И. «Спутник яснокрылый» / Н.И. Толстая // Русская литература. – 1992. – №1. – С. 188 – 192.
  9. Филаретова Е.А. Христианские мотивы лирики В. Сирина / Е.А. Филаретова // Набоковский вестник. Вып. 6: В.В. Набоков и Серебряный век. – СПб.: Дорн, 2001, с. 64 –78.
  10. Филимонов А.О. Ангелы в поэзии В. Набокова / А.О. Филимонов // Набоковский вестник. Вып. 6: В.В. Набоков и Серебряный век. – СПб.: Дорн, 2001, с. 204 - 208.
  11. Филимонов А.О. «Обезумевшие вещи». Пространство сна в поэзии Владимира Набокова / А.О. Филимонов // Набоковский вестник. Вып. 4: Петербургские чтения. – СПб.: Дорн, 1999, с. 91 – 100.
  12. Фомин С. «Стихи пронзившая стрела» (Тема творчества в поэзии В.Набокова) / С. Фомин // Вопросы литературы. – 1998. - № 6. – С. 40 –53.
  13. Цветаева М. Стихотворения и поэмы / М. Цветаева. – Л.: Сов. писатель, 1990. – 799 с.